Глава двенадцатая
Слава в зубах - Страх между ляжками -
Гала открывает и вдохновляет классику
моей души
Мое второе путешествие в Америку можно было бы назвать
официальным началом "славы". Все картины были распроданы в день
открытия выставки. Газета "Таймс Мэгэзин" поместила на обложке
мою фотографию, сделанную Ман Роем, под броским заголовком:
"Сюрреалист Сальвадор Дали: кипарис, архиепископ и облако перьев
вылетают через окно". Со всех сторон мне говорили об этом номере,
но пока у меня не было экземпляра "Таймс Мэгэзин", я был очень
расстроен, поскольку думал, что речь идет о малотиражной газете.
Лишь потом я понял чрезвычайную важность этого издания, которым
зачитывается вся Америка. В одном мгновение я стал знаменит. Меня
останавливали на улице и просили дать автограф. Хлынул поток
писем из самых отдаленных уголков Америки: ко мне обращались с
самыми экстравагантными предложениями.
Приведу одно доказательство своей известности. Я согласился
сделать сюрреалистическую выставку в витрине магазина Бонвит-
Теллера. (Все остальные тоже приняли потом сюрреалистскую форму).
Я поставил там манекен - его голова была украшена красными розам-
и, а ногти покрыты ярко-алым лаком, на столе я установил телефон,
превращающийся в омара, а на стул положил мою пресловутую
потрясающую куртку, на которой были приклеены 88 ликерных стак-
анчиков, доверху наполненных зеленой мятой и увенчанных соломин-
кой для коктейля. Эта куртка пользовалась большим успехом на
выставке сюрреалистов также в Лондоне, где я произнес большую
речь в скафандре. Лорд Барнерс по телефону заказал костюм напрок-
ат и у него спросили, на какую глубину намеревается совершить
погружение мистер Дали. Чрезвычайно серьезно лорд Барнерс
ответствовал:
- На глубину подсознания. И тут же начнет подъем.
- Очень хорошо, сударь,- сказал прокатчик,- в таком случае мы
наденем ему специальный шлем.
Свинцовые туфли оказались настолько тяжелыми, что я едва смог
приподнять ноги. Двое друзей помогли мне дотащиться до трибуны,
где я появился в своем странном костюме, держа на поводке двух
белых борзых. Похоже, лондонская публика очень перепугалась,
поскольку в зале установилась полная тишина. Меня посадили перед
микрофоном и до меня, наконец, дошло, что сквозь стекло скафандра
говорить невозможно. В то же мгновение я понял, что вот-вот
задохнусь, и поспешно позвал друзей развинтить шлем. К сожалению,
знаток скафандра вышел, и никто не знал, как взяться за дело.
Пытались сорвать с меня костюм и, наконец, разбили стекло
молотком. При каждом ударе мне казалось, что я умираю. Публика,
уверенная, что перед ней разыгрывают задуманную заранее пантом-
иму, взорвалась аплодисментами. Наконец, мне освободили голову и
когда я наконец появился бледный, почти умирающий, все были
потрясены драматичностью происшедшего, без чего, замечу, никогда
не обходится ни одно из моих действий.
Этот невольный успех и более благополучный успех моей
лондонской выставки (Мисгер Мак-Дональд открыл в своей галерее
экспозицию: Сезанн, Коро, Дали) были признаками, что все идет
хорошо. Я вроде должен был быть окрыленным. Но оказался в глубо-
кой депрессии. И захотел как можно быстрее вернуться в Испанию.
Неодолимая усталость увеличивала мою и без того не малую истерию.
Я был сыт по горло скафандрами, омарами-телефонами, мягкими
роялями, архиепископами и кипарисами, которые вылетают в окно,
своей популярностью и коктейль-парти. Мне снова хотелось увидеть
Порт-Льигат, где я, наконец-то, возьмусь за "самое важное". Мы
приехали в Порт-Льигат в конце декабря. Мне, как никогда, была
внятна незабываемая красота этого пейзажа. Я клялся наслаждаться
каждой секундой своего пребывания здесь, но где-то под ложечкой
сидел тихий страх. В первую ночь я не мог заснуть. На другой день
отправился на прогулку вдоль морского побережья. Блестящая жизнь
последних месяцев в Лондоне, Нью-Йорке, Париже показалась мне
долгой и нереальной. Я не мог определить ни причину, ни природу
того, что меня угнетает. Что с тобой? У тебя есть все, о чем ты
мечтал десять лет. Ты в ПортЛьигате - это место ты любишь больше
всего в мире. Тебя больше не угнетают унизительные денежные
заботы. Ты можешь заняться самыми главными, выношенными в глубине
души произведениями. Ты совершенно здоров. Ты волен выбирать
любой из всех кинематографических или театральных проектов,
которые тебе предлагают... Гала будет счастлива и ее не будут
беспокоить заботы, омрачающие лицо...
Я яростно вздохнул - откуда этот страх, разрушающий мои
иллюзии? Ничто не помогало. Даже самые разумные доводы. Если это
еще продлится, я заплачу... Гала советовала мне успокаивать нервы
холодным душем. Я разделся на зимнем пляже и окунулся в ледяную
прозрачную воду. Солнце блистало, как летом. Стоя под ним
нагишом, я почувствовал, как мурашки побежали по моей коже...
Гала позвала меня завтракать, и я вздрогнул, инстинктивно
протянув одну руку к сердцу, а другую - к члену, издававшему
слабый запах, который показался мне запахом самой смерти. В один
миг я почувствовал: это моя судьба между ляжками - тяжелая, как
грузная отрезанная рука, моя смердящая судьба. Вернувшись домой,
я объяснял Гала:
- Не знаю, в чем дело. Моя слава созрела, как олимпийская
фига. Мне остается только сжать ее зубами, чтобы понять вкус
славы. У меня нет никаких оснований для страха. И все же страх
растет сам, не знаю, откуда он взялся и к чему приведет. Но он
такой сильный, что пугает меня. Вот в чем дело: нет ничего, что
могло бы напугать меня, но я боясь испугаться, и страх страха
пугает меня.
Издали мы заметили фигуру "дивно сложенной" Лидии - одетая в
черное, она сидела на пороге нашего дома. Увидев нас, она встала
и рыдая пошла навстречу. Жизнь ее с сыновьями стала совсем
невыносимой. Они больше не рыбачили и только ссорились из-за
залежей радия. Когда они не плакали, то в приступах ярости ужасно
избивали ее. Она вся была покрыта синяками. Через неделю обоих
должны были поместить в дом умалишенных в Жероне. Лидия приходила
к нам каждый день и плакала. Порт-Льигат был так же пустынен.
Сильный ветер мешал рыбакам выйти в море. Вокруг нашего дома
бродили только голодные кошки. Приходил к нам повидаться Рамон де
Ермоса, но я увидел, что он весь так и кишит блохами, и запретил
ему приближаться к нашему дому. Каждый вечер Лидия относила ему
остатки нашей еды. Служанка на кухне начала разговаривать сама с
собой. Как-то утром она залезла на крышу голая, с соломенной
шляпой на голове. Она была сумасшедшей, и нам надо было искать
другую. Мой страх страха определился: я боялся сойти с ума и ум-
ереть. В доме умалишенных один из сыновей Лидии умер с голоду. У
меня тут же появился страх, что я не смогу проглотить ни куска.
Однажды вечером так и случилось. Невозможно было сделать глоток.
Изнуренный страхом, я перестал спать. Днем я трусливо убегал и
скрывался среди рыбаков, ожидающих, когда перестанет дуть
трамонтана. Рассказы об их невзгодах немного освобождали меня от
навязчивых идей. Я расспрашивал их, боятся ли они смерти. Им был
неведом такой страх.
-Мы,- говорили они,- уже наполовину мертвы.
Один соскребал широкую пластину мозоли с подошвы, другой
почесывал трещины воспаленных рук. Гала приносила американские
газеты, из которых я узнавал, что элегантные женщины пользуются
алым цветом Дали и что супруга магараджи Капурталского недавно
появилась на одном garden-party с алмазом, прикрепленным к
настоящей розе как большая капля росы. Валтоза, самый старый из
рыбаков, все время попукивал и приговаривал:
-Больше в рот не возьму осьминогов. У моей старухи блядская
привычка добавлять в них слишком много масла, вот меня и пучит.
-Да не от масла это,- говорил другой,- а от твоих
позавчерашних бобов. От бобов пердишь и через два дня!
Я принес шампанского, и мы распили его на пляже, закусывая
морскими ежами. Ветер будет дуть еще три дня.
- Гала, поди сюда, принеси мне подушку и крепко сожми мою
руку. Может быть, мне удастся заснуть. Я уже меньше боясь. Здесь
так хорошо в этот час.
И я наконец задремал под шум нескончаемых разговоров, ощущая
крепкий дух, исходящий от этих гомерических рыбаков. Когда я
проснулся, их уже не было. Похоже, ветер утих. Гала склонялась
надо мной, оберегая мой сон, заботясь о моем возрождении ( Гала
Градива раз уже излечила меня своей любовью от безумия.
Спустившись на землю, я преуспел в "славе" сюрреалиста. Однако
новая вспышка безумия угрожала этому успеху, так как я полностью
ушел в воображение. Надо было разбить эту хризолиду. И реально
поверить в свое творчество. Она научила меня ходить, а теперь
необходимо идти вперед, как Градива. Надо было разорвать
буржуазный кокон моего страха. Или безумен, или жив! Я вечно
повторял: жив - до самой старости, до самой смерти, единственное
мое отличие от сумасшедшего - то, что я не сумасшедший.). Как
хризолида, я был закутан в шелковую нить своего воображения. Надо
было разорвать ее, чтобы паранойальная бабочка моего разума вышла
из нее преображенной, живой и естественной. "Заточение", условие
метаморфозы, без Гала угрожало стать моей собственной могилой.
- Встань и иди,- велела она.- Ты ничего еще не успел. Не
торопись умирать!
Моя сюрреалистическая слава ничего не будет стоить до тех
пор, пока я не введу сюрреализм в традицию. Надо было, чтобы мое
воображение вернулось к классике. Оставалось завершить творение,
на которое не хватило бы оставшейся мне жизни. В этом убеждала
меня Гала. Мне предстояло, не останавливаясь на достигнутом см-
ехотворном результате, бороться за главные вещи: первое из
которых- воплотить в классику опыт моей жизни, придать ему форму,
космогонию, синтез, вечную архитектуру.
