1955-й год
ДЕКАБРЬ Париж, 18-е
В настоящий триумф Дали превратила вчера восхищенная толпа
вечер в храме Науки. Не успел я прибыть туда на своем "роллсе",
битком набитом кочанами цветной капусты, как, приветствуемый
вспышками бесчисленных фоторепортеров, сразу же проследовал в
главную аудиторию Сорбонны, дабы не теряя ни минуты начать свое
выступление. Публика, дрожа от нетерпения, ждала от меня
эпохальных откровений. И я не обманул ее ожиданий. Я заранее
решил приберечь для Парижа самые свои сногсшибательные заявления
- ведь Франция недаром снискала себе репутацию самой разумной,
самой рациональной страны мира. Я же, Сальвадор Дали, происхожу
родом из Испании - самой что ни на есть иррациональной и
мистической страны, которая когда-либо существовала на свете...
Это были мои первые слова, и они потонули J бешеных рукоплеск-
аниях - никто так не чувствителен к комплиментам, как французы.
Разум же, продолжил я, никогда не является нам иначе, как в
ореоле радужного тумана, окрашенного во всевозможные оттенки ск-
ептицизма, которые он, то есть разум, всячески стремится
рационализовать, свести к коэффициентам неопределенности, ко
всяким гастрономическим изыскам в прустовском стиле, не-
естественно желеобразным на вид и непременно с душком. Вот почему
так полезно и даже просто необходимо, чтобы испанцы вроде нас с
Пикассо время от времени появлялись в Париже, дабы дать возмо-
жность французам воочию увидеть сочащийся кровью кус натуральной,
сырой правды.
Тут, как я и ожидал, в публике началось совершенно
невообразимое. Я понял, что победа за мной!
Тогда, не давая им опомниться, я заявил: несомненно, что Анри
Матисс был одним из самых значительных современных художников, но
ведь он олицетворял последние отзвуки Французской революции,
которая вошла в историю как революция буржуазная, а это значит,
что Матисс был прежде всего выразителем буржуазного вкуса. Буря
аплодисментов !!!
Развитие нынешнего современного искусства привело к
достижению максимального уровня рациональности и максимального
скептицизма. Нынешние молодые современные художники уже вообще НИ
ВО ЧТО не верят. А когда не верят ни во что, то рано или поздно
приходят к тому, что, в сущности, именно это самое ничто и
изображают, как это и случилось со всей современной живописью,
включая как абстракционистов и эстетов, так и приверженцев ак-
адемической манеры, за единственным исключением группы америк-
анских художников из Нью-Йорка, которые благодаря полному
отсутствию традиций и пароксизму инстинкта вплотную подошли к
новой предмистической вере, которой суждено оформиться, едва лишь
мир осознает наконец последние достижения ядерной науки. Во
Франции - на полюсе, диаметрально противоположном нью-йоркской
школе,я вижу лишь один достойный упоминания пример: я имею в виду
своего друга художника Жоржа Матье, который в силу своих
монархических и космогонических атавизмов занял позицию,
совершенно несовместимую с академизмом современной живописи.
И снова мои откровения были встречены громкими возгласами
"браво!". Мне оставалось лишь окончательно оглушить их плодами
своих медитаций, изложив свои псевдонаучные идеи. Я, конечно, не
оратор и даже не претендую на то, чтобы причислять себя к
почтенному ученому сообществу, но среди публики наверняка должны
были быть люди, имеющие какоето отношение к наукам и особенно к
морфологии, и я был вправе рассчитывать, что они смогут по
достоинству оценить новаторский характер и обоснованность моих
маниакальных наваждений.
Потом я рассказал, как в своем родном Фигерасе девятилетним
мальчуганом, почти совершенно голый, восседаю посреди столовой.
Опершись локтем о стол, я изо всех сил притворяюсь, будто меня
сморил сон, дабы обратить на себя внимание молодой служанки. На
столе рассыпаны хлебные крошки, и они больно впиваются в кожу у
локтя(Дали уже несколько раз уточнял, что все значительные эмоции
проникают в него через локоть. И никогда через сердце)) . Эта
боль почему-то ассоциируется у меня с неким подобием лирического
экстаза, который я незадолго перед этим испытал, слушая пение
соловья. Это пение взволновало меня буквально до слез. Вскоре
после этого моей навязчивой идеей, настоящей маниакальной
страстью, стала картина Вермеера "Кружевница", репродукция
которой висела в отцовском кабинете. Я смотрел через полуоткрытую
дверь на эту репродукцию, а думал в это время о носорожьих рогах.
Позднее друзья говорили, что это наваждение было просто-напросто
результатом психического расстройства, но на самом деле все это
было чистейшей правдой. Потому что когда много лет спустя я, уже
вполне взрослый юноша, потерял где-то в Париже свою репродукцию
Кружевницы, я просто заболел, не мог ни пить, ни есть, пока не
достал себе другую...
Весь зал внимал мне затаив дыхание. Мне оставалось лишь
продолжить и разъяснить им, каким образом моя постоянная
сосредоточенность на Вермеере и в особенности на его "Кружевнице"
привела меня в конце концов к очень важному решению. Я попросил в
Лувре разрешения написать копию с этой картины. И вот однажды
утром являюсь я в музей, а в голове у меня мысли о носорожьих
рогах. В результате, к великому удивлению друзей и главного
хранителя Лувра, на полотне у меня оказалось изображение рогов
носорога.
Только что слушавшая, боясь пропустить хоть одно слово,
публика в этом месте моего рассказа разразилась оглушительным
хохотом, тотчас же, впрочем, утонувшим в рукоплесканиях.
Должен признаться, заключил я, что, в общем-то, именно этого
я и ожидал.
Тогда было решено спроецировать репродукцию "Кружевницы" на
экран, и я получил возможность показать, что именно больше всего
потрясало меня в этой картине: все там сходится к иголке, которая
не нарисована, а прямо торчит из холста. И острое прикосновение
ее тонкого кончика я совершенно реально ощущал в своем
собственном теле, в своем локте, когда, например, вскакивал,
словно от укола, просыпаясь посреди блаженнейшего послеобеденного
сна, самой райской сиесты. "Кружевница" всегда считалась
картиной, исполненной безмятежного покоя, для меня же она была
исполнена какой-то неистовой эстетической силы, с которой может
сравниться разве что недавно открытый антипротон.
Потом я попросил киномеханика показать на экране репродукцию
нарисованной мною копии этой картины. Все встали, зааплодировали
и начали кричать: "Ваша лучше! Это очевидно!" Я объяснил, что,
пока не написал эту копию, в сущности, почти ничего не понимал в
Кружевнице и мне понадобилось размышлять над этим вопросом целое
лето, чтобы осознать наконец, что я инстинктивно провел на холсте
строгие логарифмические кривые. Мельчайшие хлебные крошки, словно
столкновение летящих корпускул света, будто заново озарили для
меня образ Кружевницы. Позже я понял, что должен продолжить
работу над картиной: мои носорожьи идеи казались мне настолько
очевидными, что я даже послал телеграмму своему другу Матье, где
написал: "На сей раз никаких Луврских музеев. Мне необходимо
пойти туда, где можно увидеть живого носорога".
Желая слегка разрядить атмосферу и вернуть несколько
обалдевшую от моих головокружительных заоблачных высот публику на
грешную землю, я пустил по рядам фотографию, где мы с Галой
купаемся в Кабо-Креус в обществе портрета Кружевницы. Еще с
полсотни таких портретов были раскиданы по моей оливковой рощице,
дабы ежеминутно стимулировать во мне размышления на эту тему,
значение которой поистине безгранично. Одновременно с этим я
углублял свои исследования по морфологии подсолнуха - вопросу, по
которому в свое время сделал чрезвычайно интересные выводы еще
Леонардо да Винчи. Минувшим летом 1955 года я обнаружил, что на
пересечении спиралей, образующих рисунок на созревшем подсолнухе,
ясно просматриваются очертания носорожьих рогов. Сейчас морфологи
выражают сомнения по поводу того, являются ли спирали подсолнуха
действительно логарифмическими спиралями. Конечно, они к ним
весьма близки, но случаются такие пересечения, которые вообще в
принципе невозможно измерить со строго научной точностью, так что
мнения морфологов насчет того, спирали это или не спирали,
расходятся. В то же время я имел вчера вечером в Сорбонне все
основания утверждать перед собравшейся публикой, что никогда еще
в природе не существовало столь совершенного примера логарифм-
ических спиралей, чем очертания рога носорога. Продолжая изучать
подсолнух и неизменно выбирая и придерживаясь кривых, которые с
большим или меньшим основанием можно было относить к числу
логарифмических, я без всякого труда различил совершенно
явственный силуэт Кружевницы, ее прическу, подушку - получалось
немного в стиле мозаичных, дивизионистских полотен Сера. В каждом
подсолнухе мне удавалось обнаруживать десятка полтора самых
разных Кружевниц, более или менее похожих на оригинале картины
Вермеера.
Вот почему, продолжил я, впервые увидев перед собой одноврем-
енно, лицом к лицу, фотографию Кружевницы и живого носорога, я
сразу понял, что если уж им и суждено когда-нибудь столкнуться
друг с другом, то верх одержит все-таки Кружевница - ведь
морфологически Кружевница есть не что иное, как самый настоящий
рог носорога.
Взрывами смеха и рукоплесканий публика приветствовала
завершение первой части моего выступления. Мне оставалось лишь
показать собравшимся бедняжку носорога, на носу у которого
примостилась крошечная Кружевница, хотя на самом деле эта
Кружевница как раз и была гигантским носорожьим рогом, наделенным
сверхъестественной духовной силой, ибо, не обладая, разумеется,
свойственным носорогу устрашающим зверством, она имеет нечто
большее - ведь она являет собою символ абсолютной монархии
целомудрия. Любое полотно Вермеера - совершенно полная
противоположность любой картине Анри Матисса, которые можно
считать прямо-таки хрестоматийными образцами бессилия, ибо его
живопись, при всех своих достоинствах, не обладает целомудрием
Вермеера, который даже не прикасается к своей модели. Матисс
насилует реальную действительность, упрощая ее, обедняя и сводя к
чему-то почти вакхическому.
Постоянно заботясь, как бы аудитория моя не предалась
размышлениям, хоть в чем-то отличным от моих собственных, я велел
показать на экране изображение моего Гиперкубического Христа и
еще одну более или менее обычную картину, на которой мой друг
Робер Дэшарн - тот, который снимает сейчас фильм под названием
"Удивительная история Кружевницы и носорога",- проанализировал
лицо Галы, само собой разумеется, составленное из восемнадцати
носорожьих рогов...
На сей раз ответом на заключительную часть моей речи были уже
не просто возгласы "браво!", а настоящие крики "ура!",
зазвучавшие с новой силой, едва я добавил, что некоторые люди
усмотрели евхаристическую связь между хлебом и коленями Христа,
как с точки зрения материала, так и с точки зрения морфологии
форм. Хлеб неотступно преследовал меня всю жизнь, и я писал его
бессчетное число раз. Если получше рассмотреть некоторые кривые
моего Гиперкубического Христа, там можно различить и почти
божественные очертания носорожьего рога, непременной основы
всякой эстетики, исполненной неистовой страсти и целомудрия. Те
же самые рога, пояснил я, указав на экран, где как раз
демонстрировали мою картину с размягченными часами, можно
рассмотреть уже в этом самом первом далианском творении.
- А почему они такие мягкие? - спросил кто-то из публики.
- Какая разница, мягкие или твердые? - ответил я.-Ведь
главное, чтобы они показывали точное время. А в этой картине мо-
жно различить признаки отваливающихся носорожьих рогов, что
служит намеком на постоянную дематериализацию этого элемента, все
больше и больше превращающегося у меня в элемент чисто
мистического толка.
Нет, совершенно очевидно, что рог носорога по истокам своим
не имеет ни малейшего отношения ни к романтическому, ни к
вакхическому началу. Напротив, он прямо связан с культом
Аполлона, как я обнаружил это, изучая форму шеи на портретах
Рафаэля. С помощью аналитического метода я открыл, что все
состоит из кубов или цилиндров. Рафаэль писал исключительно одни
только кубы и цилиндры, по форме сходные с логарифмическими
кривыми, легко различимыми в рогах носорога.
Дабы подтвердить мои заявления, на экране было показано
изображение исполненной мною копии oaной из картин Рафаэля, где
явно просматривалось влияние моих носорогических наваждений. Эта
картина - распятие - представляет собой один из величайших прим-
еров конической организации поверхности. Нет, здесь, как я и счел
необходимым уточнить, речь вовсе не идет о носорожьем роге в том
виде, в каком он присутствует у Вермеера (где, кстати, он наделен
неизмеримо большей мощью),здесь мы имеем дело с носорожьим рогом,
который можно назвать, скорее, неоплатоническим. Было выполнено
графическое изображение этой картины, где можно увидеть самое
основное, то есть общий план, на котором все фигуры распределены
в пространстве в соответствии с божественными монархическими
пропорциями Лукаса Пачелли, который постоянно употребляет в
эстетическом смысле слово "монархический", ибо пять упорядоченным
образом расположенных тел полностью подчинены там абсолютной
монархии сфер.
И снова моя аудитория затаила дыхание. Мне предстояло
огорошить ее новой порцией грубых, неудобоваримых истин. На
экране предстала задница носорога, которую я как раз недавно
тщательнейшим образом проанализировал, результатом было открытие,
что задница у носорога представляет собою не что иное, как
сложенный пополам подсолнух. Выходит, мало носорогу того, что у
него прямо на носу одна из самых прекрасных логарифмических
линий, он еще таскает на заднице подсолнух с целой галактикой
всяких логарифмических кривых.
Зал огласился истошными криками, послышались возгласы
"браво!". Итак, публика целиком у меня в руках: мы слились с нею
в едином порыве далинизма. Настал миг пророчеств и предсказаний.
Изучение морфологии подсолнуха, продолжил я, навело меня на
мысль, что у всего этого скопления точек, теней и извилин какой-
то молчаливый, задумчивый вид, который в точности соответствует
глубочайшей меланхолии Леонардо да Винчи как личности. Я задал
себе вопрос: а не слишком ли все это механистично? Маска динам-
изма, надетая на себя подсолнухом, мешала мне увидеть в
подсолнухе Кружевницу. Я как раз размышлял над этим вопросом,
когда взгляд мой нечаянно упал на фотографию с изображением
цветной капусты... И тут меня осенило: с точки зрения морфологии
проблема цветной капусты совершенно идентична проблеме
подсолнуха, ведь и она тоже состоит из настоящих логарифмических
спиралей. Вместе с тем ее соцветия обладают некой экспансивной
силой, которая почти сродни атомным силам. Здесь чувствовалась
почти все та же готовая вот-вот разорвать барабанные перепонки
звенящая напряженность, что виделась мне на столь страстно
любимом мною упрямом, словно пораженном менингитом челе моей
Кружевницы. В Сорбонну я прибыл в "роллсе", битком набитом
цветной капустой, однако сезон гигантских кочанов еще не настал.
Придется ждать до марта следующего года. Самый громадный кочан,
который мне удастся отыскать, я собираюсь осветить и
сфотографировать под определенным углом. И, клянусь честью
испанца, как только я проявлю эту фотографию - весь мир сразу же
узнает в ней Кружевницу со всеми характерными чертами техники
самого Вермеера.
Тут зал пришел в какое-то настоящее исступление. Мне не
оставалось ничего другого как рассказать им пару-тройку забавных
историй. Я остановил выбор на одном занятном случае, который
произошел с Чингисханом. Известно, что однажды Чингисхан, посещая
какое-то райское место, где он желал быть погребенным, услышал
вдруг соловьиное пение, а назавтра ему привиделся во сне белый
носорог с красными глазами, по всей видимости альбинос. Приняв
этот сон за вещий, Чингисхан отказался от завоевания Тибета. Не
правда ли, какое поразительное сходство с уже рассказанным моим
детским воспоминанием - ведь и оно, как вы помните, тоже
начинается с соловьиного пения, как бы предваряющего последующее
наваждение с образом Кружевницы, хлебными крошками и 'носорожьими
рогами? И вот, представьте, как раз в тот самый момент, когда я
был погружен в изучение жизни Чингисхана, неожиданно получаю от
некоего господина по имени Мишель Чингисхан, который является
постоянным генеральным секретарем Международного центра
эстетических исследований, предложение выступить с этой лекцией.
Этот эпизод, учитывая присущие мне от рождения империалистические
наклонности, заслуживает особого внимания как поразительный прим-
ер настоящей объективной случайности.
А вот еще один занятный эпизод: не далее как два дня назад со
мной произошел еще один чрезвычайно волнующий и совершенно
объективный случай. Я обедаю с Жаном Кокто и рассказываю ему
сюжет своей предстоящей лекции, вдруг вижу, как он бледнеет.
- У меня есть для тебя одна потрясающая вещь...
И прямо на глазах у заинтригованной, буквально оцепеневшей от
любопытства публики я широким жестом извлекаю эту самую "вещь" -
не более не менее, как подсвечник, с помощью которого зажигал
огонь в печи булочник Вермеера. Не имея денег, чтобы заплатить
своему булочнику, Вермеер давал ему вместо этого свои картины и
вещи, и булочник разжигал печь, пользуясь вещью, принадлежавшей
самому Дельфтскому, с изображением какой-то птицы и рога, правда,
не носорожьего, но, похоже, вполне логарифмического. Это поистине
редчайший экспонат, ведь личность Вермеера окутана непроницаемой
тайной. То была единственная вещь, которая от него осталась.
Но зал бурно прореагировал на мое упоминание о Жане Кокто, и
поэтому мне пришлось сообщить, что я просто обожаю академиков.
Достаточно было произнести эти слова, чтобы зал снова разразился
рукоплесканиями. Особенно же я обожаю академиков с тех пор, как
один из самых прославленных академиков Испании, философ Эухенио
Монтес, сказал мне нечто, доставившее огромное удовольствие - я
ведь всегда считал себя гением. Он сказал: "Из всех человеческих
существ Дали ближе всего к Архангельскому Образу Раймонда
Луллио".
Эти слова приветствовала буря аплодисментов.
Я одним легким движением руки утихомирил восторги публики и
добавил: "Думаю, после сегодняшнего выступления уже всякому ясно:
догадаться перейти от Кружевницы к подсолнуху, потом от
подсолнуха к носорогу, а от носорога прямо к цветной капусте
способен только тот, у кого действительно есть кое-что в голове".
